Версия для печати

«Я православный человек, хотя и живу как язычник…» (еще одно интервью с Николаем Антроповым)

15 Август 2015
K2_ITEM_AUTHOR  Анна Шабловская

Ведущий актер Московского Государственного Историко-Этнографического театра, поэт и музыкант Николай Антропов кажется воплощением того, что обычно себе представляют, когда говорят о «творческой личности». С ним можно беседовать бесконечно и не услышать ничего банального, его мысли удивляют и заставляют задуматься. Биография – под стать  самому актеру, неповторима и уникальна. Мы поговорили с Николаем о его творческом и профессиональном пути, а также в целом о творчестве, поэзии и театре.

Анна: Николай, расскажи о своем детстве. Каким ты был ребенком?

Николай: Я в детстве не играл в песочнице, не увлекался компьютерными играми, мне было это неинтересно. Любил наблюдать за другими детьми, за их поведением.

Анна: А какие книги ты любил читать?

Николай: Лев Толстой «Круг чтения» - это одна из первых книг, которую я читал. Мне нравились Гумилев,  Тютчев, Цветаева, Блок. Я читал много различной литературы научного содержания, в основном об археологии. Мне эта область всегда была близка. А в тринадцать лет в моей жизни появилось Священное Писание и стало для меня основой того, как нужно жить.

Анна: Крайне неожиданный  выбор книг для ребенка! Неужели не читал, например, приключенческую литературу?

Николай: Читал «Остров сокровищ»! Я тогда сломал руку, лежал в больнице… А так, нет, приключения не читал.

Мне нравилась поэзия. Прозаическая литература для меня была сложна, потому что я неусидчивый человек, во мне и до сих пор нет постоянства. Я прочитывал листов пять, и мне казалось, что я уже все понял. Поэзия она гораздо меньше по объему, но в то же время по глубине, мне кажется, нисколько не уступает прозе. Она гораздо тоньше, на более тонком уровне воспринимается. Мне так казалось раньше, да и сейчас кажется. Каждый своей дорогой идет. Но сейчас я беру книгу и все-таки стараюсь ее от начала до конца прочитать, уловить нить, а не питать иллюзий, что я уже понял содержание. Сейчас мне интересен сам язык автора, его почерк.

Анна: Расскажи подробнее о своих школьных годах.

Николай: Мне не нравился мой класс. Было несколько человек, с которыми я общался. Незлые дети, что называется, хотя у нас было мало злых. До пятого класса я учился вместе со всеми, а потом меня перевели на индивидуальное обучение. У меня была астма до двенадцати лет. Ко мне на дом педагоги никогда не приходили, я сам ходил в школу, был вроде бы со всеми, а вроде бы и нет. Кто-то считал меня белой вороной, но я понимал, что передо мной свобода: я мог ходить, мог не ходить в школу.

Анна: Какие у тебя были любимые предметы?

Николай: Я любил географию, историю, литературу и отчасти биологию, потому что мне очень нравилась анатомия, человеческое тело – как все живет, движется. Еще английский мне нравился, потому что нравилась женщина, учительница. Ей было двадцать пять, она была красивая,  мы друг в друга влюбились, мне было тогда шестнадцать лет. Мне не нравилась химия, алгебра, геометрия, мне доставляла неудобство физика. До сих пор я не могу, например, починить розетку. Мне нравились наши педагоги. А на уроках химии и алгебры я любил писать стихи. Я в принципе приходил для этого в школу, наверное. С восьми утра до половины первого было время, когда я писал стихи или наблюдал.

Анна: А как ты учился? Какие получал оценки?

Николай: В пятом классе я был отличником, в шестом стал хорошистом, а потом  на уроках алгебры я стал писать стихи, и педагог меня поняла. Она подходила ко мне, и говорила: «Коля, Коля, чем ты занимаешься?» Я отвечал: «Простите, я стихи пишу». «Понятно. Секретарев Антон поможешь потом Антропову?»

Анна: Можно привести что-то из этого периода твоего творчества?

Николай:

Элегия

Ты дорога мне, как Рассея и дорога!
Зашей молитвами голодные уста!
За нас двоих я вымолю у Бога
Прощения, если чаша не пуста!

Ты дорога мне, как дорога и Рассея,-
Заснеженная, северная мреть!
И песни эти, словно семя сея,-
Тебя мне предначертано воспеть!

Анна: Совершенно удивительный стих для школьника!  А когда и как ты начал играть на гитаре?

Николай: В семнадцать лет первый раз взял ее в руки. У меня в это время уже был определенный набор стихов. И мне тогда стала интересна бардовская песня –  Окуджава, Высоцкий, Анчаров, Галич. Больше всего меня, конечно, Высоцкий увлек. Я верил ему, верил, что он не врет в своих песнях, не играет все это, а именно переживает, потому что такие песни можно писать только тогда, когда ты сам этим болеешь. Я взял гитару, и все у меня не получался бой. Я помню, мучил свою матушку: «Смотри внимательней в телевизор, смотри, как он вот так пальцем делает?» И она смотрела, говорила: «Наверное, вот так…» Я сначала это «наверное, вот так» взял за основу, потом останавливал постоянно видео и наблюдал. Потом стал записывать какие-то его песни и напевать. Также Окуджаву, Матвееву пел. А потом у меня появился ряд своих песен.

Я пришел тогда, помню, к другу. Он слушал Цоя, Земфиру, «Сплин», «Калинов мост», а я - Высоцкого и всех бардов.  Мы не сразу смогли принять музыку друг друга. Говорю ему: «Давай мы с тобой сколотим группу!» Он сказал: «Давай! А как мы ее назовем?» Сошлись на том, что группа будет называться «Шторм». Потому что тогда я очень часто ходил к своим друзьям морякам в офицерский дом. Многие были из Риги, Латвии, Севастополя. Очень хорошие люди, очень образованные, честные. И сыновья и дочери их были честными. Они очень сильно отличались от коренных жителей Жигулевска, потому что были более свободными в своих взглядах. В девяностые годы Жигулевск был прекрасное место по природе. По людям тоже. Но были и проявления того безвременья –  эта мода  на наркотики, гопники, нравы зэковские, блатные. Это, конечно, было мне, неформалу, не по душе. Создав группу, я написал несколько песен, и у нас появился свой репертуар. Первый концерт мой состоялся в семнадцать лет на зоне, на «малолетке». У меня был десяток блатных песен. Я тогда переслушал всего Высоцкого, был под его влиянием, плюс то, что видел и наблюдал в обществе. Нас на зоне хорошо приняли, мы понравились. Там была своя группа «Пацаны». Хорошие ребята были. Просто жизнь так сложилась, не удалось, не получилось что-то. Они были достаточно свободны по режиму, и у них была своя каморка - студия, где они репетировали и занимались музыкой. Они нас пригласили, напоили чаем. Мы поговорили о музыкальных вкусах. В общем, первый концерт на зоне - это был хороший опыт.

 Анна: Ты ведь был протестантом в юности. Это был поиск своего пути? Расскажи о том периоде своей жизни.

Николай: В шестнадцать лет я заочно закончил Высший Международный Институт Христианского Служения. Я учился там с двенадцати до шестнадцати лет. Три года протестантизма. Был адвентистом седьмого дня. Это американское течение, но дело в том, что мне было абсолютно безразлично, какое течение, для меня был важен только тот факт, что там подробно изучали Писание. Потому что, приходя в наши православные храмы, к сожалению, я не мог никаким образом это получить. В тринадцать лет я не в состоянии был читать на церковнославянском, я не мог уловить суть происходящего в храме. И я выбрал путь наименьшего сопротивления, пошел туда, где мне объясняли, что к чему. А все их догматы потом только стали всплывать, в шестнадцать лет я понял, что это не мое. Я понял, что не люблю Америку. Хотя там, конечно, очень много хороших, достойных людей. Как и в любой стране. Люди там так же любят, ни чем от нас не отличаются… Я не подошел по менталитету. Потому что я всегда спрашивал, куда идут пожертвования. Нет, это правильно, церковь должна жить за счет прихожан. Но берут десятую часть от пенсии бабушки, которой 70 лет,  и которая получает гроши! Я тогда не работал, мне было тринадцать лет. С чего мне десятую часть давать? Мне говорили: «У тебя же родители работают?» Так у меня же родители не адвентисты! К чему это все? Десятую часть, с того, что я заработал? Так я же не заработал в тринадцать лет ничего! А когда я задавал вопрос, куда эти деньги идут, мне отвечали: «Занимайся своим делом, парень». А деньги шли в Малайзию на лечение хромого мальчика. На это я говорил: «Извините, а в России у нас хромых, больных мальчиков нет?» «В Канаде у нас филиал, они там распределяют средства». Я перестал верить в эту систему, и вообще в любую систему в целом, поэтому я попрощался и ушел.

Анна: Ты крестился впервые в протестантизме?

Николай: Нет, я три раза был крещен. Первый раз - в девять лет в православии, второй раз – в тринадцать, а третий раз я был крещен в 2009 году обратно в православие. Я православный человек, хотя и живу как язычник…

Анна: Я знаю, ты собирался стать священником. Расскажи об этом подробнее.

Николай: Я хотел поступать в Заокскую духовную академию. Она находится в городе Туле. Но за два месяца до поступления туда, а по всем параметрам я подходил, так как я много знал и доказал, что могу там учиться, мне как-то стало вдруг это не интересно. Нет, не то, что не интересно, я подумал, что быть священником - это не мой путь. Какие-то перемены внутри вдруг резкие произошли. Я понял, что не нагулялся еще, не попробовал жизнь на вкус. И все-таки для меня алтарь Слова был на тот период, да и на сегодняшний тоже, превыше всего.

Анна: Куда же ты в результате поступил?

Николай: Я поступил в ТГУ – Тольяттинский государственный университет, на исторический факультет. Бюджетный, очный. Пришел туда, проучился полчаса,  понял, что это тоже не мое. Там аудитория была 46 человек. Было очень жарко, душно, потно, я не успевал записывать за педагогом, который диктовал, а я человек очень нетерпеливый. Я поднял руку и спросил: «Можно выйти?» «Куда? Как ваша фамилия?» Я говорю: «Антропов Николай Михайлович». «Вы потом успеете записать? Вы надолго?» «Нет, я навсегда». 46 человек открыли рты, потому что такого, наверное, никогда еще не было, что через полчаса человек уходит. Но надо уметь принимать решения, надо четко понимать, что если это не твое, и ты понял это вот в данную секунду, не нужно себя принуждать, уговаривать, что, может быть, еще все сложится, ходить, учиться, ныть, становиться педагогом и преподавать историю. Я не хочу преподавать историю! Я никому ничего не хочу преподавать! Иногда жизнь ставит такие условия, что  нужно решать только самому, только от тебя все зависит. Поэтому я ушел.

Вышел из здания ТГУ, проходил мимо театра в этот же самый день и понял, что я там еще не был никогда до этого. Мне семнадцать лет, и я никогда не был в театре! Почему бы не зайти? Я зашел, людей там не было, кроме женщины на вахте. Я сказал, что я хочу быть актером, что я либо умру на пороге, либо сейчас перепрыгну через турникет, придется вызывать милицию… Но я хочу быть здесь! Она говорит: «Молодой человек, вы сейчас хулиганите!» Ее слова были как красная тряпка для быка. Я как-то написал: «Я люблю зеркала за то, что можно их бить, я люблю красный цвет за то, что можно идти». Это такая форма существования в мире. Вахтер сказала мне, что набора на первый курс нет, чтобы я уходил. Я смотрю на фотографии и читаю: «народный артист России». Говорю: «Звоните народному артисту России. Что он скажет, то и будет!» И она позвонила Евгению Ивановичу Князеву и Наталье Степановне Дроздовой – жене основателя театра «Колесо» в Тольятти. Я с ними поговорил, и мне назначили встречу.

Я подготовился. Да нет, конечно я ничего не подготовил… У меня были свои песни, стихи, которые я знал наизусть и это все. Еще басню, кажется, я выучил. Тогда, еще, я помню, несколько песен Высоцкого на французском знал: «Rien ne va, plus rien ne va рour vivre comme un homme, un homme droit рlus rien ne va рour vivre comme un homme droit.» «В сон мне — жёлтые огни, и хриплю во сне я: "Повремени, повремени — утро мудренее!"»

Посоветовавшись, вышел Князев, гениальный актер, грузный такой: «Ну что я вам хочу сказать… Николай Михайлович, да?» «Да.» «Я вас очень-очень… хм… хочу огорчить.» Я думаю: «Ну все… Из ТГУ ушел, сюда не попал… Что я родителям своим скажу? Где их сын учится?» А он говорит: «Приняты». Меня взяли на второй курс, так за три года я получил высшее театральное образование. Со всего курса в настоящее время в театре остался работать один я.

Анна: А можно ли считать, что любовь к Высоцкому как-то повлияла на выбор профессии?

Николай: Нет. В принципе я очень быстро выбрал, а в дальнейшем рассматривал актерскую профессию как ключ к моим персонажам, к моим героям. То есть это просто инструмент для чего-то более важного. Если бы я не был актером, то, наверное, это очень сильно бы ограничило меня, сделало более односторонним. Я бы писал в каком-то одном направлении. Актерство способствует тому, что ты впитываешь в себя людей, их характеры, поведение, грехи и добродетели, и можешь писать от их лица. Стоит вспомнить и Блока, который играл Гамлета в своем домашнем театре.

Анна: То есть все-таки связь актерской профессии и поэзии нельзя считать случайной…

Николай: Да, наверное. Самый величайший дар у человека – это дар чувствовать. Стихи заставляют человека задуматься, но прежде этого они заставляют его почувствовать. Так же и сцена.

Анна: Ты и в  юном возрасте был на редкость независимым. Твоим родителям наверняка было очень непросто. Как они относились к твоим решениям?

Николай: Мне никто не наступал на грудь - ни мой отец, ни моя матушка. Есть выбор у человека… Никто не давил и не говорил, что нужно, например, работать на заводе. Отец мой - философ. А матушка моя знала мой вспыльчивый и резкий характер, что лучше меня не злить, поэтому, наверное, она предоставляла мне свободу.

Анна: И как складывалась твоя жизнь в актерской профессии? Какой был твой первый спектакль?

Николай: Нас ввели уже на втором курсе  в сказку. Это была сказка «Морозко», и я там играл, как всегда, нечисть какую-то, какого-то пенька. Потом мы выпустили спектакль «Лавины» с Виталиной Демченко[1]. Мы с ней тогда уже друг друга знали. Этот спектакль прозвенел по Тольятти и по Самарской области. На него несколько месяцев, если не полгода, не буду точных сроков называть, чтобы не соврать, аншлаги собирались. Я занимался поиском определенных кнопочек у себя и других людей. На какую кнопочку мне нужно нажать, чтобы разрушить или создать самого себя? Я понял, что у меня есть горькая власть над людьми. Когда ты умираешь, люди, если они тебе верят, способны умереть вместе с тобой.

Анна: Когда и как ты попал в Москву?

Николай: В 2008 году. Так же как всегда: разрушил все там и приехал сюда. Мне все там приелось, я понял, что не могу уже там существовать, мне стало тесно и душно: «Мне тесно дышать, мне душно любить». Со мной в жизни стали происходить тогда мистические, страшные вещи. Я сначала думал, что это с головой проблемы, потом понял, просто мне нужно сделать шаг для того, чтобы идти дальше. Это был побег от самого себя. Мне нужно было что-то изменить. Для того, что бы был какой-то стимул, чтобы выкарабкиваться из этого состояния. Но не только внутренние, внешние факторы тоже повлияли. Потому что мало платили, мысли были  о том, что дальше. Все-таки в 22 года уже хочется куда-то двигаться, а я понимал, что город меня держит. И я рискнул. Я просто сказал своим родителям, что мне необходимо уехать, и что я решил ехать в Москву. На  вопрос, зачем туда ехать, я ответил, что я еду либо жить, либо умирать, третьего не дано, только два конца у палки. И вот я приехал, мне помог друг, огромное ему спасибо. Это был друг детства, тот человек, в чьей квартире начинался наш рок-н-ролл, Михаил Николаевич Лысков. Я дружен был и с его отцом, Николаем Степановичем Лысковым, который ушел из жизни, и многое с этим прервалось: «С друзьями детства перетерлась нить, нить Ариадны оказалась схемой. Я бился над словами "быть, не быть", как над неразрешимою дилеммой»[2].

Анна: Сложно было привыкать к Москве?

Николай: Привыкнуть бы к себе сначала, чтобы потом привыкнуть к местам… Приезжая в другие условия, ты начинаешь приспосабливаться. Но сначала нужно к себе приспособиться, чтобы понять можешь ли ты в этих условиях жить. Я наблюдал за людьми здесь… Естественно, тема безденежья, отсутствия квартиры возникала. Но я знал, что если я ничего не могу сделать, значит во всем нужно положиться на волю Бога. Если когда-то я понял, что мне надо ехать, значит это соответствует некоему замыслу. Не знаю, привык я или не привык, просто стараюсь почерпнуть что-то положительное для себя от этого места. Также,  как и от Санкт-Петербурга, в котором я часто бываю. Надо совершать какие-то определенные шаги, идти вперед «Шаг за шагом, со смыслом дальше». А если есть какая-то глубинная цель, то место действия, место боя не имеет значения.

Анна: Как и почему оказался именно в МГИЭТ? Как приняли в театре?

Николай: Я обзванивал театры и позвонил Михаилу Александровичу Мизюкову. Он пригасил меня на прослушивание. Через неделю я пришел, у меня была уже подготовлена программа, мы с ним поговорили, потом я показался ему, но он мне сначала ничего не ответил и позвал актеров, сказал, что хочет, чтобы на меня еще и актеры посмотрели. Посмотрели актеры, моя будущая теща[3] вышла и прошептала: «Тебя возьмут, возьмут!» И жена Михаила Александровича, Царствие ей Небесное, Наталья Федоровна, потом говорила, что это был блистательный показ. Для меня важно то, что я работаю в этом коллективе, коллектив меня принимает, и коллектив, на самом деле, очень редкий, очень дружелюбный. Здесь не ставят палок в колеса. Это единственный театр, где я не ощутил, что кто-то тебя тайно ненавидит. Такого нет, поэтому я здесь.

Анна: Помнишь, какая была первая роль в этом театре? Есть ли у тебя любимая роль?

Николай: Да, первая роль моя была в «Сказе о доброй Марьюшке, храбром Иванушке и злой Бабе Яге». Сначала я был Иванушкой. Но я не очень люблю на сцене героический пафос, не люблю добрых, положительных персонажей играть. В результате я создал роль нечисти. И до сих пор, наверное, это моя в этом театре самая любимая роль. Это роль, которую я сам слепил. Мне приятно читать отзывы детей и взрослых, когда они пишут, что понравилась Баба Яга и «длинная» нечисть. Там фишки такие есть: когда я лопаю шарики со словами: «Я сам!», интонационные находки какие-то мои собственные. Нечисть до этого была безлика, насколько я понимаю, я спрашивал всех. И появилась нечисть со словами: «Я сам!» И больше ничего! Главное – как эту фразу преподнести! Потом уже были «Ученик лицея», «Тушино», «Шар и крест», «Комедия о Фроле Скобееве», «Как француз Москву брал» и множество других спектаклей. В «Тушино» я играл изначально не Беспуту, а Рожинского. И мне нравилась эта роль, но Беспута мне ближе - там я могу помучить самого себя и сделать так, как, может быть, до меня ее никто и не делал никогда. Это интересно.

Анна: Наверное, тяжело запоминать такое большое количество текста, часто еще и в стихотворной форме?

Николай: Да, тяжело. Я всегда боюсь текста. Это связано еще с детством, потому что, когда была астма, меня лечили большим количеством разных таблеток, и они влияли на память. И в восемь - девять лет я не мог запомнить ни одного стихотворения. И вот оттуда пошло, что я постоянно перед сценой смотрю в текст. Мне говорят иногда, что это, наверное, от недопонимания. Но нет, я понимаю, о чем говорю, мне просто надо повторить. Все тексты я прекрасно знаю. Но у меня есть один большой недостаток: меня может переключить, как будто бы и не знал этого текста.

Меня еще спрашивают иногда, почему я по листам пою? В этом случае, я тоже могу ответить, когда вы три сотни песен напишете и еще кучу стихов, посмотрим, как вы это все будете исполнять… А у меня ведь еще и на сцене текст. Когда у меня слова перед глазами, мне уже не нужно об этом думать, я уже совсем другим занимаюсь!

Анна: В чем, на твой взгляд, преимущества театра перед книгой?

Николай: И книги, и театр самодостаточны, они от Бога. Отличие театра в том, что он передает не только взгляд писателя, но и взгляд режиссера, актера. Важно не насколько известен театр, а насколько актер умеет чувствовать. Я не считаю, что театр – это коллектив. Нет, надо знать, что коллектив делает один человек – это режиссер, а второй человек – актер. Могут быть один или несколько гениальных актеров, но их не бывает двадцать! Кто-то из актеров умеет чувствовать, а кто-то - нет. Хотя они могут неплохо выполнять свою работу, вариться в своей роли, в своем амплуа, но быть разноплановым актером мало кому дано. Есть два разных подхода: есть школа переживаний, когда у тебя все идет от внутреннего к внешему, а есть другая школа - от внешнего к внутреннему. Кто-то может быть хорошим техническим актером, и это нисколько не умаляет его таланта. Но я вижу, когда актер играет, а когда живет происходящим на сцене, готов повести за собой, готов умереть. И это мне ближе. О величии и театра, и книг я могу сказать словами Оскара Уайльда: «Всякое искусство совершенно бесполезно». Я думаю, это так: ведь само по себе оно не делает людей лучше или мудрее, только иногда обращает взор внутрь себя. Только в этом цель любого искусства.

Анна: А ты бываешь в театрах в качестве зрителя?

Николай: Бываю, но крайне редко, за компанию. Мне настолько хватает своего театра, что я об этом и не вспоминаю. Нет, я ходил с Дариной Строчковой[4] в июне в ВТУ им. Щепкина на показы. Довольно-таки интересно. Мне нравится смотреть со стороны и примеривать на себя игру. Но я скорее предпочту потратить время на прочтение книг, на размышления, на прогулки. Каждую минуту, которую я живу, я живу с мыслью о том, что этот разговор, это дерево, эта поляна, та птица в небе, все, что я вот сейчас впитываю, когда-нибудь могут вылиться в какое-нибудь стихотворение.

Анна: Большинство поэтов, мне кажется, в том числе Пушкин, Гумилев, работая над стихотворениями, исписывали ворохи черновиков. Но ты относишься к тем, у кого как у Цветаевой, Мандельштама, стихи рождаются почти мгновенно. Ты думал об этом? И там, и там, могут быть прекрасные стихи, но процесс разный. Почему так?..

Николай: Каждый пишет, как он дышит. Кто-то дышит медленно, кто-то дышит быстро. Наверное, так. В этом и все отличие. В силу характера, может быть какого-то психического состояния, бывает, конечно, что я переделываю стихи, но это большая редкость. Я вижу картину, я чувствую, что именно это слово здесь должно быть. Это как строить здание: ты не положишь блок, а рядом кирпич: они не будут соответствовать друг другу. Должно быть либо кирпичное, либо каменное здание, но все должно быть точно подогнано. Это, в принципе, ювелирная работа. Да, я пишу быстро… А у Пушкина - по 90 вариантов было одного и того же стихотворения. Здорово! Вот это трудоголик был! Я тоже трудоголик но в другом отношении. Я не люблю исправлять что-то. В процессе исполнения песен я могу, правда, что-то дополнить или поправить. Это бывает по наитию: чувство, что вот это слово здесь должно быть.

Анна: А кто из зарубежных поэтов тебе близок?

Николай: Мне нравятся стихи Оскара Уайльда, Йейтса, Боба Дилана, Джонни Кэша, Джона Леннона. Но, наверное, самым великим из американских поэтов был Джим Моррисон. Я взял у всех них какие-то разные качества за основу в своем творчестве.

Анна: Серебряный век, расцвет русской поэзии, приходится на тяжелейшие, революционные, годы. В это время голодные, измученные люди толпами собирались и слушали стихи, боготворили поэтов! Но те же люди, как писала Ирина Одоевцева в своей книге «На берегах Сены», эмигрировав, почему-то быстро теряли интерес к поэзии.   Хотелось бы услышать твое мнение, почему это так: поэзия стала «отдушиной» или есть какие-то другие причины?

Николай: Так у большинства людей, на самом деле, даже с творческими задатками, которые способны воспринимать поэзию, или искусство в любой его форме… Со временем жизнь берет свое, перевешивает. Может быть не очень хорошее сравнение: люди стоят в храме на Литургии, а потом они выходят и говорят о ценах на молоко. Также после моих выступлений: я погружаю на какое-то время в состояние нереальности. Надеюсь, что я это делаю. Люди забывают обо всем на какое-то время. Это всегда было, мне кажется, человеку свойственно такое пограничное состояние. Любая форма искусства – это некая сказка, созданная для человека. Человеку всегда надо пожить чьей-либо жизнью, чьими-то мыслями, чтобы отвлечься от своих проблем, трудностей. Наверное, так.

Каждый человек – как рельса. Рельсы никогда не пересекаются. Для людей искусства: музыкантов, поэтов, актеров - очень важна публика – это вторая рельса для них. Родные, близкие люди тоже являются друг для друга рельсами. Рельсы связывают между собой очень тонкие нити – шпалы. Но, на самом деле, рельсы объединены вагоном - Мечтой. Рельсы не пересекаются, но, когда ты смотришь вдаль, есть определенная точка, где они кажутся пересекающимися. Вы едете вместе по этой дороге мечты, и вы  никогда не доберетесь до нее, но можете двигаться в одном направлении!

Анна: Хотелось бы пожелать тебе прекраснейших стихов и закончить беседу каким-нибудь недавним твоим произведением. 

Николай:

 

Остров мертвых 

Ты разгадан по приметам,-
Нет ни смерти здесь, ни боли.
Только жизнь твоя и воля,
Обтекаемая светом.

Что ты, милый, не печалься
И не верь дурным поэтам!
С ветром в поле обвенчайся
И лети стремглав за ветром!

Ты лети стрелой, не падай,-
Вечным миром окрыленный…
Только в жизнь одну влюбленный,
Обнаженный тихой правдой...

Милый мой, на боль не сетуй
И не подводи итоги.
Смерти нет от жизни этой,
Что дана в конце дороги…

Что дано тебе вначале 
От рожденья в колыбели?-
Первый крик земной печали,
Оглушивший душу в теле...

Что дано тебе, мой милый,
То дано и всем при жизни...
Ты лети стремглав к отчизне!
Повенчай стрелу с могилой.

 


[1] Актриса МГИЭТ

[2] В. Высоцкий «Мой Гамлет»

[3] Атриса МГИЭТ С. Щеголькова

[4] Актриса МГИЭТ, выпускница ВТУ им. Щепкина

Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии
We use cookies to improve our website. By continuing to use this website, you are giving consent to cookies being used. More details…