«Драма на охоте» (П.И. Чайковский) Ростовский гос. музыкальный театр
Избранное

21 Апрель 2016
K2_ITEM_AUTHOR  Анна Сорокина

Ещё при предварительном знакомстве со спектаклем возникает целый ряд недоумений, которые быстро превращаются в нетерпеливое предвкушение. Авторы обещают нам странную смесь классической музыки П.И. Чайковского, цыганских народных песен, аргентинского танго и мелодий из кинофильмов. Сразу возникает вопрос: как весь этот сумбур, это своеобразное попурри удастся объединить в художественную целостность, где бы всё было на своих местах, ничего не резало глаз и не выпадало из контекста?

Чеховская история девушки, которая выходит замуж за одного, изменяет с другим, а спасение и защиту от несчастливого брака находит в объятиях третьего мужчины, который в конце концов оставляет её ради нового увлечения. История страсти, предательства, любви, измены и смерти. Как всё это соединиться со своеобразным музыкальным винегретом? И как разнообразная музыка работает на спектакль в целом?

Первое и второе действия открываются «сиреневым» аргентинским танго.

И это не может не удивлять. Если даже зритель не знаком с литературной основой балета – повестью А.П. Чехова, то по костюмам и антуражу он сможет легко догадаться, что события разворачиваются в последней четверти XIX века, тогда как танго выкристаллизовалось в самостоятельный вид танца только в последнее десятилетие того же столетия, а стало известно европейцам лишь в начале века XX-го. Именно поэтому такое вступление и интерлюдия выглядят несколько неуместными. Но в то же время они задают как бы ретроспективный тон восприятия разворачивающихся на сцене событий: мы, зрители XXI-го века, смотрим на происходящее глазами декаденствующего созерцателя начала XX-го, который по-своему страстно переживает историю судебного следователя Камышева, рассказывающего о трагической любви и убийстве. Многослойное вложение восприятия одновременно и дистанцирует зрителя от событий спектакля, и эмоционально направляет, конституирует его. Страстность и трагичность танго сразу ясно дают понять, чего ждать от драмы, а телескопическое видение из сегодня в происшествия полуторавековой давности намекает, что все эти переживания – абсолютно вне времени.

Танго наполнено надрывом и предчувствием ненастья. Но цвета приглушены, па танца нарочиты: это только начало истории, которая обернётся трагедией. Ещё можно надеяться, что всё окажется не так уж печально.

Если зритель на самом деле не знаком с литературной основой, то заблаговременно и не стоит с ней знакомиться, поскольку характеры в повести Чехова и балете Чайковского разительно не совпадают. В балете Камышев – молодой страстный любовник, в повести – начинающий стареть подлец; у Чехова Ольга – расчётливая и тщеславная юная особа, тогда как по замыслу постановщика она оказывается импульсивной, непостоянной, быть может недалёкой, но не злокозненной девушкой; управляющий, муж Ольги в литературном произведении – престарелый пьяница, а в спектакле – сходящий с ума от любви и горя совсем не старый человек, который и пить-то начинает из-за измены и предательства.

В первой групповой сцене, одновременно наблюдателем и участником которой является Камышев, выступающий в роли рассказчика, веером разлетаются по сцене листки рукописи, в которой описаны все дальнейшие события. Эта деталь обозначает для нас начало вложенного повествования.

Открывающие сцены откровенно разочаровывают: лёгкая толкотня и сумятица на графском дворе, немного грубоватый переход к прогулке по парку... Танца как такового здесь нет. Зрителю как будто дают время войти в ситуацию, освоиться с контекстом, познакомиться с персонажами.

Первая встреча с главной героиней, к сожалению, не добавляет оптимизма: пока ещё вполне классическая хореография, сама по себе экспрессивно мало наполненная, требующая от исполнителя особого мастерства для полноты раскрытия характера и переживаний героя. Но здесь очевидно, а в дальнейшем это лишь подтверждается, что, хотя Анастасия Кадильникова очень недурна, всё же хореография спектакля ей явно не по плечу. Не то чтобы она совершала очевидные ошибки или была как-то особенно неуклюжа, но в ней сильно недостаёт мягкости и текучести, естественности, которые отличают гениальную танцовщицу от просто хорошей.

Впрочем, именно в этой картине свою роль сыграл ещё и костюм – струящееся длинное красное платье, отливающее глянцем. Оно совсем невыгодно подчёркивало каждое угловатое движение балерины, становились болезненно заметны все её задержки и промедления в доли секунды. Вероятно, платье в более классическом стиле, с мягкими пышными нижними юбками сделало бы этот номер совершеннее и гармоничнее.

Но сцена в парке впервые даёт возможность оценить декорации. А они, как всегда, великолепны. Нет в них навязчивой конкретики, плоской картонности убогого задника, но кричащей абстрактности, служащей тщеславию художника, а не созданию атмосферы спектакля – тоже нет. Лёгкое обрамление сцены создаёт ощущение акварельных зарисовок, в которых нет фотографической реалистичности, но есть настроение. Более того, декораторам удалось не только сохранить меру, передать настроение, создать атмосферу, но ещё и воссоздать полнейшее ощущение бытовых интерьеров конца позапрошлого столетия.

Следующая картина – площадь перед церковью, в которой венчаются Урбенин и Ольга – заставляет по-новому взглянуть на кордебалет. Теперь мы видим и разных персонажей, и их характеры. Правда, здесь же становится очевидно, насколько неудачны некоторые костюмы: платья дворовых девушек совершенно не вяжутся с образами крепостных крестьянок. К тому же они слишком длинны, что маскирует хореографические изыски в основном бесхитростного их танца.

Не слишком удачны и костюмы дам: стилизованные шляпки смотрятся странно и утяжеляют композицию сверху. Но, нужно отметить, что каждое платье имеет свои особенности, что свидетельствует о немалом труде как художников, так и изготовителей сценических нарядов.

Зато костюмы гимназисток восхитительны и хочется сказать «аутентичны». Вообще, из всего кордебалета именно гимназистки показались мне наиболее характерными и задорными.

Но особенно интересен в этой сцене на ярмарке парад чеховских персонажей: здесь и Дама с собачкой, и Человек в футляре, и Толстый и Тонкий. Кстати, короткая танцевальная зарисовка последних стала едва ли не самым выразительным номером вечера. Здесь сыграла роль и любопытная, «гуттаперчевая» хореография, и восхитительная живая пластика Тонкого – Артура Хасанова.

Отдельного упоминания заслуживает реквизит. У дамы с собачкой была совершенно очаровательная беленькая собачка, один из персонажей выехал на сцену на велосипеде, позднее, в сцене охоты, с потолка на сцену свалилась подстреленная графом утка... И здесь стоит подчеркнуть два момента: несмотря на реалистичность и конкретность, весь этот реквизит не выглядел бутафорским, как это часто бывает, или неуместным. Эти мелкие детали внесли, удивительным образом, чуточку комизма в трагическое повествование. К тому же, это были маленькие чудеса, волшебно переключающие внимание, гораздо более условные и абстрактные чем сам танец. Они явились символами повседневности, которые оказываются более контрастными и чёткими в нашем восприятии, потому что они слишком обычны. И поэтому же они часто выпадают из нашего восприятия. Выпадают до тех пор, пока сама реальность не становится настолько странной, что обычные вещи в ней кажутся неуместными. Вот такими естественно-неуместными были все эти конкретные детали в спектакле.

Чрезвычайно хороши некоторые групповые сцены.

Сцена свадебного приёма создаёт полную иллюзию присутствия на светском рауте конца XIX века: бальный зал, пена кружева, синхронные фигуры танцев, правильная симметрия сценографии. Близкие, но не идентичные впечатления вызывает бал во втором акте: здесь в глаза бросается не совсем понятная в данном контексте пластика бальных танцев, разительно напоминающая танго. Вторжение этого символичного танца в скучное однообразие знакомых фигур как бы предвосхищает драматические события, которые будут разворачиваться перед зрителем буквально через пару минут (уход Ольги от мужа к графу).

В сцене охоты радуют и костюмы, и интересный, хотя и достаточно традиционный, рисунок танца. Особенно умилителен парный танец дам-охотниц в строгих зелёных нарядах с разномастными кавалерами. Есть в нём что-то архаичное, приятно щекочущее нервы совершенно незнакомой сегодняшнему зрителю романтикой. Сочетание интимности взаимодействия в паре с открытостью и приобщённостью к групповому действию – общему танцу.

Кстати, любопытный момент: целенаправленно или бессознательно балетмейстер Алексей Фадеечев в групповых сценах, особенно в номерах кордебалета, использует вполне классическую хореографию, привычную архитектуру танца. Но в те моменты, когда зрителю должны быть представлены характеры и переживания главных героев, в сольных или парных номерах хореография становится весьма своеобразной. Вряд ли её можно назвать совершенно новаторской или экспериментальной. Но ни в «Лебедином озере», ни в «Спящей красавице» вы такого не увидите. Эмоции буквально ломают тела танцоров, заставляют их судорожно биться или же напротив – неестественно гладко гнуться и литься. Несколько раз по залу пробежал смущённый хохоток: Камышева трясло, пожалуй, действительно несколько комично. Однако смех был мимолётным: всё же глубина и отнюдь не позитивная интонация экспрессии была очевидна.

В спектакле немало странного (хотя и не шокирующего). Но особенно странной, неуместной и даже непристойной выглядит сцена свидания Камышева и Ольги в казённой квартире следователя. А с другой стороны: как ещё должен выглядеть адюльтер? (Кстати, не стоит брать на представление детей, если не хотите потом им объяснять, почему героиня обнажается и танцует в нижнем белье.) Своей кульминации эпизод достигает в левом ближнем углу сцены – в полусвете, предельно близко к зрителю, но в то же время в как бы потайном уголке сценического пространства, скрываясь и ничего не скрывая одновременно.

Увиденное вызывает, не может не вызывать, чувство неловкости и даже стыда. Такое бесстыдное, страстное, чрезмерно откровенное для классического балета наглядно-чувственное изображение измены.

И несмотря на сомнительность этого действа, страстная, нежная, любовная пластика танца и вдохновенное исполнение заставляют затаив дыхание в смешанных чувствах переживать в каждом мгновении жгучий стыд и летящий восторг. То же, наверное, должны были испытывать и любовники, предающие друга и мужа.

Невероятно хороши были вообще все па-де-де главных героев в исполнении Дениса Сапрона и Анастасии Кадильниковой. Иногда привычный и понятный символический язык танца переплетался с едва ли не хаотичной экспрессией живого жеста, сохраняющего одновременно свою условность и художественность. Восхитительное выражение противоречивых чувств и смятения героев, сочетание в одном движении отчаяния, любви, страсти. Непередаваемая достоверность нежности и влечения в танце без прикосновений, даже без имитации прикосновений. Прекрасная работа хореографа, весьма недурная работа исполнителей.

Тут необходимо отметить ещё и тонкую работу осветителей, ибо настоящее волшебство создавалось незаметно меняющимся светом, плывущим вместе с танцорами. Мягкий, рассеянный луч рождает удивительную атмосферу интимности и затерянности в огромном тёмном мире.

Интересны не только сцены, в которых встречаются Камышев и Ольга. Имеет смысл обратить особо пристальный взгляд на партию Урбенина, мужа Ольги, в исполнении Константина Ушакова. Короткие сольные зарисовки, непродолжительная сцена встречи с Камышевым у него в квартире. Казалось бы, слишком мало возможностей выразить характер и отличиться. Однако, артисту удаётся создать запоминающийся весьма яркий образ. Играют роль и экспрессия исполнения, и рваная, ломаная хореография, передающая сумятицу в душе обманутого мужа.

Апофеозом и лучшей находкой режиссёра в этом несомненно любопытном спектакле стал момент убийства, сменяющийся буйством цыганской пляски. Эмоциональный и противоречивый дуэт Камышева и Ольги, в котором всё: и любовь, и предательство, и надежда, и мольба о прощении, и отчаяние, и беспощадность – завершается неизбежной катастрофой. Музыкальные мотивы смерти Ольги поразительно напоминают смерть лебедя. Но здесь это выглядит вполне уместным. Своего рода аллюзия, делающая момент ещё глубже, а боль – более щемящей.

А уже через мгновение мы оказываемся в графской усадьбе, в гуще народа,  в центре цветастого разгула. Немая простота балета совершенно внезапно прорывается колоритным цыганским романсом. Сначала публика замирает в недоумении. Лирические мотивы перемежающиеся плясовыми... Напряжение неуёмного стремления русской души к саморазрушению... Только что на полутёмной сцене под сенью нарисованных деревьев убили девушку. А теперь совершенно без какого-либо перехода по залу разливается грубоватое гулянье с кабацким отзвуком.

Несколько минут, пока звучали цыганские голоса, были самыми эмоционально напряжёнными за всё время представления. Никто не мог хлопать в такт, хотя песня требовала. Бурный восторг и подъём разнузданного веселья осознавались на уровне рацио. Но эмоционально именно сейчас зритель переживал глубокую трагедию этой странной любви и этой неизбежной смерти.

Противоречие сюжетного поворота и царящей на сцене формы обостряют вчувствование до последней невозможности. Видит ли кто-нибудь цыган и их танец? Вряд ли. Потому что это время созерцания внутреннего, а не внешнего. Это минута тишины в непрерывном великолепии драмы. После этого уже не будет ничего нового, останется только довести сюжет до логического завершения, дать падению полностью овладеть главным героем.

Последняя сцена разворачивается на фоне спин разношёрстной публики в усадьбе графа. Урбенин арестован за преступление, которого не совершал. Ольга умирает, Камышев осознаёт. Эта простая картина – в присутствии всех и наедине. Зритель вместе с рассказчиком постепенно перемещаются из пространства повествования в сферу осознания.

Главный герой выходит вперёд, как бы покидая сцену спектакля, опять становясь на позицию наблюдателя. Мелодия балета обрывается на полуноте... Завершается спектакль «красным» танго, в котором участвует теперь уже сам Камышев. Кровавая точка безысходности в этой трагичной истории. На сцену плавно падают листы бумаги, на которых главный герой изложил этот рассказ.

Завершение истории – выходящий на авансцену Камышев, завершение рассказа – сыплющиеся сверху листы, завершение восприятия – кровавое танго. Все три измерения драмы сходятся в одной точке, нивелируясь в ней катарсисом и отчуждением.

Достаточно простой и даже банальный драматический сюжет обличён в сложную, многообразную, с непредсказуемыми скачками форму. Взаимоуничтожение формы и содержания, достигающее апогея в развязке, рождает настоящую эстетику художественного текста.

Спектакль не идеален. Странное в нём можно назвать неправильным и неприемлемым, необычное – глупостью и безвкусицей, новаторское – неумением и непрофессионализмом. Интересная хореография и приятный рисунок танца, но не всегда совершенное исполнение; великолепные декорации, но не совсем удачные костюмы; где-то находки постановщика безусловно эффективны, а где-то только эффектны; подобранная музыка отражает экспрессию драмы, но отдельные фрагменты сочетаются не всегда. Постановка неоднозначная, но однозначно захватывающая. Становится ясно, что кричащее новаторство и эпатирующая инаковость – не единственный способ заворожить зрителя. Здесь нет ничего такого, о чём можно было бы сказать: «это абсолютно оригинально». Но спектакль будоражит и без этой вычурной оригинальности.

K2_LEAVE_YOUR_COMMENT

Убедитесь, что вы вводите (*) необходимую информацию, где нужно
HTML-коды запрещены

Top
We use cookies to improve our website. By continuing to use this website, you are giving consent to cookies being used. More details…