«Я православный человек, хотя и живу как язычник…» (еще одно интервью с Николаем Антроповым)

15 Август 2015
K2_ITEM_AUTHOR  Анна Шабловская

Ведущий актер Московского Государственного Историко-Этнографического театра, поэт и музыкант Николай Антропов кажется воплощением того, что обычно себе представляют, когда говорят о «творческой личности». С ним можно беседовать бесконечно и не услышать ничего банального, его мысли удивляют и заставляют задуматься. Биография – под стать  самому актеру, неповторима и уникальна. Мы поговорили с Николаем о его творческом и профессиональном пути, а также в целом о творчестве, поэзии и театре.

Анна: Николай, расскажи о своем детстве. Каким ты был ребенком?

Николай: Я в детстве не играл в песочнице, не увлекался компьютерными играми, мне было это неинтересно. Любил наблюдать за другими детьми, за их поведением.

Анна: А какие книги ты любил читать?

Николай: Лев Толстой «Круг чтения» - это одна из первых книг, которую я читал. Мне нравились Гумилев,  Тютчев, Цветаева, Блок. Я читал много различной литературы научного содержания, в основном об археологии. Мне эта область всегда была близка. А в тринадцать лет в моей жизни появилось Священное Писание и стало для меня основой того, как нужно жить.

Анна: Крайне неожиданный  выбор книг для ребенка! Неужели не читал, например, приключенческую литературу?

Николай: Читал «Остров сокровищ»! Я тогда сломал руку, лежал в больнице… А так, нет, приключения не читал.

Мне нравилась поэзия. Прозаическая литература для меня была сложна, потому что я неусидчивый человек, во мне и до сих пор нет постоянства. Я прочитывал листов пять, и мне казалось, что я уже все понял. Поэзия она гораздо меньше по объему, но в то же время по глубине, мне кажется, нисколько не уступает прозе. Она гораздо тоньше, на более тонком уровне воспринимается. Мне так казалось раньше, да и сейчас кажется. Каждый своей дорогой идет. Но сейчас я беру книгу и все-таки стараюсь ее от начала до конца прочитать, уловить нить, а не питать иллюзий, что я уже понял содержание. Сейчас мне интересен сам язык автора, его почерк.

Анна: Расскажи подробнее о своих школьных годах.

Николай: Мне не нравился мой класс. Было несколько человек, с которыми я общался. Незлые дети, что называется, хотя у нас было мало злых. До пятого класса я учился вместе со всеми, а потом меня перевели на индивидуальное обучение. У меня была астма до двенадцати лет. Ко мне на дом педагоги никогда не приходили, я сам ходил в школу, был вроде бы со всеми, а вроде бы и нет. Кто-то считал меня белой вороной, но я понимал, что передо мной свобода: я мог ходить, мог не ходить в школу.

Анна: Какие у тебя были любимые предметы?

Николай: Я любил географию, историю, литературу и отчасти биологию, потому что мне очень нравилась анатомия, человеческое тело – как все живет, движется. Еще английский мне нравился, потому что нравилась женщина, учительница. Ей было двадцать пять, она была красивая,  мы друг в друга влюбились, мне было тогда шестнадцать лет. Мне не нравилась химия, алгебра, геометрия, мне доставляла неудобство физика. До сих пор я не могу, например, починить розетку. Мне нравились наши педагоги. А на уроках химии и алгебры я любил писать стихи. Я в принципе приходил для этого в школу, наверное. С восьми утра до половины первого было время, когда я писал стихи или наблюдал.

Анна: А как ты учился? Какие получал оценки?

Николай: В пятом классе я был отличником, в шестом стал хорошистом, а потом  на уроках алгебры я стал писать стихи, и педагог меня поняла. Она подходила ко мне, и говорила: «Коля, Коля, чем ты занимаешься?» Я отвечал: «Простите, я стихи пишу». «Понятно. Секретарев Антон поможешь потом Антропову?»

Анна: Можно привести что-то из этого периода твоего творчества?

Николай:

Элегия

Ты дорога мне, как Рассея и дорога!
Зашей молитвами голодные уста!
За нас двоих я вымолю у Бога
Прощения, если чаша не пуста!

Ты дорога мне, как дорога и Рассея,-
Заснеженная, северная мреть!
И песни эти, словно семя сея,-
Тебя мне предначертано воспеть!

Анна: Совершенно удивительный стих для школьника!  А когда и как ты начал играть на гитаре?

Николай: В семнадцать лет первый раз взял ее в руки. У меня в это время уже был определенный набор стихов. И мне тогда стала интересна бардовская песня –  Окуджава, Высоцкий, Анчаров, Галич. Больше всего меня, конечно, Высоцкий увлек. Я верил ему, верил, что он не врет в своих песнях, не играет все это, а именно переживает, потому что такие песни можно писать только тогда, когда ты сам этим болеешь. Я взял гитару, и все у меня не получался бой. Я помню, мучил свою матушку: «Смотри внимательней в телевизор, смотри, как он вот так пальцем делает?» И она смотрела, говорила: «Наверное, вот так…» Я сначала это «наверное, вот так» взял за основу, потом останавливал постоянно видео и наблюдал. Потом стал записывать какие-то его песни и напевать. Также Окуджаву, Матвееву пел. А потом у меня появился ряд своих песен.

Я пришел тогда, помню, к другу. Он слушал Цоя, Земфиру, «Сплин», «Калинов мост», а я - Высоцкого и всех бардов.  Мы не сразу смогли принять музыку друг друга. Говорю ему: «Давай мы с тобой сколотим группу!» Он сказал: «Давай! А как мы ее назовем?» Сошлись на том, что группа будет называться «Шторм». Потому что тогда я очень часто ходил к своим друзьям морякам в офицерский дом. Многие были из Риги, Латвии, Севастополя. Очень хорошие люди, очень образованные, честные. И сыновья и дочери их были честными. Они очень сильно отличались от коренных жителей Жигулевска, потому что были более свободными в своих взглядах. В девяностые годы Жигулевск был прекрасное место по природе. По людям тоже. Но были и проявления того безвременья –  эта мода  на наркотики, гопники, нравы зэковские, блатные. Это, конечно, было мне, неформалу, не по душе. Создав группу, я написал несколько песен, и у нас появился свой репертуар. Первый концерт мой состоялся в семнадцать лет на зоне, на «малолетке». У меня был десяток блатных песен. Я тогда переслушал всего Высоцкого, был под его влиянием, плюс то, что видел и наблюдал в обществе. Нас на зоне хорошо приняли, мы понравились. Там была своя группа «Пацаны». Хорошие ребята были. Просто жизнь так сложилась, не удалось, не получилось что-то. Они были достаточно свободны по режиму, и у них была своя каморка - студия, где они репетировали и занимались музыкой. Они нас пригласили, напоили чаем. Мы поговорили о музыкальных вкусах. В общем, первый концерт на зоне - это был хороший опыт.

 Анна: Ты ведь был протестантом в юности. Это был поиск своего пути? Расскажи о том периоде своей жизни.

Николай: В шестнадцать лет я заочно закончил Высший Международный Институт Христианского Служения. Я учился там с двенадцати до шестнадцати лет. Три года протестантизма. Был адвентистом седьмого дня. Это американское течение, но дело в том, что мне было абсолютно безразлично, какое течение, для меня был важен только тот факт, что там подробно изучали Писание. Потому что, приходя в наши православные храмы, к сожалению, я не мог никаким образом это получить. В тринадцать лет я не в состоянии был читать на церковнославянском, я не мог уловить суть происходящего в храме. И я выбрал путь наименьшего сопротивления, пошел туда, где мне объясняли, что к чему. А все их догматы потом только стали всплывать, в шестнадцать лет я понял, что это не мое. Я понял, что не люблю Америку. Хотя там, конечно, очень много хороших, достойных людей. Как и в любой стране. Люди там так же любят, ни чем от нас не отличаются… Я не подошел по менталитету. Потому что я всегда спрашивал, куда идут пожертвования. Нет, это правильно, церковь должна жить за счет прихожан. Но берут десятую часть от пенсии бабушки, которой 70 лет,  и которая получает гроши! Я тогда не работал, мне было тринадцать лет. С чего мне десятую часть давать? Мне говорили: «У тебя же родители работают?» Так у меня же родители не адвентисты! К чему это все? Десятую часть, с того, что я заработал? Так я же не заработал в тринадцать лет ничего! А когда я задавал вопрос, куда эти деньги идут, мне отвечали: «Занимайся своим делом, парень». А деньги шли в Малайзию на лечение хромого мальчика. На это я говорил: «Извините, а в России у нас хромых, больных мальчиков нет?» «В Канаде у нас филиал, они там распределяют средства». Я перестал верить в эту систему, и вообще в любую систему в целом, поэтому я попрощался и ушел.

Анна: Ты крестился впервые в протестантизме?

Николай: Нет, я три раза был крещен. Первый раз - в девять лет в православии, второй раз – в тринадцать, а третий раз я был крещен в 2009 году обратно в православие. Я православный человек, хотя и живу как язычник…

Анна: Я знаю, ты собирался стать священником. Расскажи об этом подробнее.

Николай: Я хотел поступать в Заокскую духовную академию. Она находится в городе Туле. Но за два месяца до поступления туда, а по всем параметрам я подходил, так как я много знал и доказал, что могу там учиться, мне как-то стало вдруг это не интересно. Нет, не то, что не интересно, я подумал, что быть священником - это не мой путь. Какие-то перемены внутри вдруг резкие произошли. Я понял, что не нагулялся еще, не попробовал жизнь на вкус. И все-таки для меня алтарь Слова был на тот период, да и на сегодняшний тоже, превыше всего.

Анна: Куда же ты в результате поступил?

Николай: Я поступил в ТГУ – Тольяттинский государственный университет, на исторический факультет. Бюджетный, очный. Пришел туда, проучился полчаса,  понял, что это тоже не мое. Там аудитория была 46 человек. Было очень жарко, душно, потно, я не успевал записывать за педагогом, который диктовал, а я человек очень нетерпеливый. Я поднял руку и спросил: «Можно выйти?» «Куда? Как ваша фамилия?» Я говорю: «Антропов Николай Михайлович». «Вы потом успеете записать? Вы надолго?» «Нет, я навсегда». 46 человек открыли рты, потому что такого, наверное, никогда еще не было, что через полчаса человек уходит. Но надо уметь принимать решения, надо четко понимать, что если это не твое, и ты понял это вот в данную секунду, не нужно себя принуждать, уговаривать, что, может быть, еще все сложится, ходить, учиться, ныть, становиться педагогом и преподавать историю. Я не хочу преподавать историю! Я никому ничего не хочу преподавать! Иногда жизнь ставит такие условия, что  нужно решать только самому, только от тебя все зависит. Поэтому я ушел.

Вышел из здания ТГУ, проходил мимо театра в этот же самый день и понял, что я там еще не был никогда до этого. Мне семнадцать лет, и я никогда не был в театре! Почему бы не зайти? Я зашел, людей там не было, кроме женщины на вахте. Я сказал, что я хочу быть актером, что я либо умру на пороге, либо сейчас перепрыгну через турникет, придется вызывать милицию… Но я хочу быть здесь! Она говорит: «Молодой человек, вы сейчас хулиганите!» Ее слова были как красная тряпка для быка. Я как-то написал: «Я люблю зеркала за то, что можно их бить, я люблю красный цвет за то, что можно идти». Это такая форма существования в мире. Вахтер сказала мне, что набора на первый курс нет, чтобы я уходил. Я смотрю на фотографии и читаю: «народный артист России». Говорю: «Звоните народному артисту России. Что он скажет, то и будет!» И она позвонила Евгению Ивановичу Князеву и Наталье Степановне Дроздовой – жене основателя театра «Колесо» в Тольятти. Я с ними поговорил, и мне назначили встречу.

Я подготовился. Да нет, конечно я ничего не подготовил… У меня были свои песни, стихи, которые я знал наизусть и это все. Еще басню, кажется, я выучил. Тогда, еще, я помню, несколько песен Высоцкого на французском знал: «Rien ne va, plus rien ne va рour vivre comme un homme, un homme droit рlus rien ne va рour vivre comme un homme droit.» «В сон мне — жёлтые огни, и хриплю во сне я: "Повремени, повремени — утро мудренее!"»

Посоветовавшись, вышел Князев, гениальный актер, грузный такой: «Ну что я вам хочу сказать… Николай Михайлович, да?» «Да.» «Я вас очень-очень… хм… хочу огорчить.» Я думаю: «Ну все… Из ТГУ ушел, сюда не попал… Что я родителям своим скажу? Где их сын учится?» А он говорит: «Приняты». Меня взяли на второй курс, так за три года я получил высшее театральное образование. Со всего курса в настоящее время в театре остался работать один я.

Анна: А можно ли считать, что любовь к Высоцкому как-то повлияла на выбор профессии?

Николай: Нет. В принципе я очень быстро выбрал, а в дальнейшем рассматривал актерскую профессию как ключ к моим персонажам, к моим героям. То есть это просто инструмент для чего-то более важного. Если бы я не был актером, то, наверное, это очень сильно бы ограничило меня, сделало более односторонним. Я бы писал в каком-то одном направлении. Актерство способствует тому, что ты впитываешь в себя людей, их характеры, поведение, грехи и добродетели, и можешь писать от их лица. Стоит вспомнить и Блока, который играл Гамлета в своем домашнем театре.

Анна: То есть все-таки связь актерской профессии и поэзии нельзя считать случайной…

Николай: Да, наверное. Самый величайший дар у человека – это дар чувствовать. Стихи заставляют человека задуматься, но прежде этого они заставляют его почувствовать. Так же и сцена.

Анна: Ты и в  юном возрасте был на редкость независимым. Твоим родителям наверняка было очень непросто. Как они относились к твоим решениям?

Николай: Мне никто не наступал на грудь - ни мой отец, ни моя матушка. Есть выбор у человека… Никто не давил и не говорил, что нужно, например, работать на заводе. Отец мой - философ. А матушка моя знала мой вспыльчивый и резкий характер, что лучше меня не злить, поэтому, наверное, она предоставляла мне свободу.

Анна: И как складывалась твоя жизнь в актерской профессии? Какой был твой первый спектакль?

Николай: Нас ввели уже на втором курсе  в сказку. Это была сказка «Морозко», и я там играл, как всегда, нечисть какую-то, какого-то пенька. Потом мы выпустили спектакль «Лавины» с Виталиной Демченко[1]. Мы с ней тогда уже друг друга знали. Этот спектакль прозвенел по Тольятти и по Самарской области. На него несколько месяцев, если не полгода, не буду точных сроков называть, чтобы не соврать, аншлаги собирались. Я занимался поиском определенных кнопочек у себя и других людей. На какую кнопочку мне нужно нажать, чтобы разрушить или создать самого себя? Я понял, что у меня есть горькая власть над людьми. Когда ты умираешь, люди, если они тебе верят, способны умереть вместе с тобой.

Анна: Когда и как ты попал в Москву?

Николай: В 2008 году. Так же как всегда: разрушил все там и приехал сюда. Мне все там приелось, я понял, что не могу уже там существовать, мне стало тесно и душно: «Мне тесно дышать, мне душно любить». Со мной в жизни стали происходить тогда мистические, страшные вещи. Я сначала думал, что это с головой проблемы, потом понял, просто мне нужно сделать шаг для того, чтобы идти дальше. Это был побег от самого себя. Мне нужно было что-то изменить. Для того, что бы был какой-то стимул, чтобы выкарабкиваться из этого состояния. Но не только внутренние, внешние факторы тоже повлияли. Потому что мало платили, мысли были  о том, что дальше. Все-таки в 22 года уже хочется куда-то двигаться, а я понимал, что город меня держит. И я рискнул. Я просто сказал своим родителям, что мне необходимо уехать, и что я решил ехать в Москву. На  вопрос, зачем туда ехать, я ответил, что я еду либо жить, либо умирать, третьего не дано, только два конца у палки. И вот я приехал, мне помог друг, огромное ему спасибо. Это был друг детства, тот человек, в чьей квартире начинался наш рок-н-ролл, Михаил Николаевич Лысков. Я дружен был и с его отцом, Николаем Степановичем Лысковым, который ушел из жизни, и многое с этим прервалось: «С друзьями детства перетерлась нить, нить Ариадны оказалась схемой. Я бился над словами "быть, не быть", как над неразрешимою дилеммой»[2].

Анна: Сложно было привыкать к Москве?

Николай: Привыкнуть бы к себе сначала, чтобы потом привыкнуть к местам… Приезжая в другие условия, ты начинаешь приспосабливаться. Но сначала нужно к себе приспособиться, чтобы понять можешь ли ты в этих условиях жить. Я наблюдал за людьми здесь… Естественно, тема безденежья, отсутствия квартиры возникала. Но я знал, что если я ничего не могу сделать, значит во всем нужно положиться на волю Бога. Если когда-то я понял, что мне надо ехать, значит это соответствует некоему замыслу. Не знаю, привык я или не привык, просто стараюсь почерпнуть что-то положительное для себя от этого места. Также,  как и от Санкт-Петербурга, в котором я часто бываю. Надо совершать какие-то определенные шаги, идти вперед «Шаг за шагом, со смыслом дальше». А если есть какая-то глубинная цель, то место действия, место боя не имеет значения.

Анна: Как и почему оказался именно в МГИЭТ? Как приняли в театре?

Николай: Я обзванивал театры и позвонил Михаилу Александровичу Мизюкову. Он пригасил меня на прослушивание. Через неделю я пришел, у меня была уже подготовлена программа, мы с ним поговорили, потом я показался ему, но он мне сначала ничего не ответил и позвал актеров, сказал, что хочет, чтобы на меня еще и актеры посмотрели. Посмотрели актеры, моя будущая теща[3] вышла и прошептала: «Тебя возьмут, возьмут!» И жена Михаила Александровича, Царствие ей Небесное, Наталья Федоровна, потом говорила, что это был блистательный показ. Для меня важно то, что я работаю в этом коллективе, коллектив меня принимает, и коллектив, на самом деле, очень редкий, очень дружелюбный. Здесь не ставят палок в колеса. Это единственный театр, где я не ощутил, что кто-то тебя тайно ненавидит. Такого нет, поэтому я здесь.

Анна: Помнишь, какая была первая роль в этом театре? Есть ли у тебя любимая роль?

Николай: Да, первая роль моя была в «Сказе о доброй Марьюшке, храбром Иванушке и злой Бабе Яге». Сначала я был Иванушкой. Но я не очень люблю на сцене героический пафос, не люблю добрых, положительных персонажей играть. В результате я создал роль нечисти. И до сих пор, наверное, это моя в этом театре самая любимая роль. Это роль, которую я сам слепил. Мне приятно читать отзывы детей и взрослых, когда они пишут, что понравилась Баба Яга и «длинная» нечисть. Там фишки такие есть: когда я лопаю шарики со словами: «Я сам!», интонационные находки какие-то мои собственные. Нечисть до этого была безлика, насколько я понимаю, я спрашивал всех. И появилась нечисть со словами: «Я сам!» И больше ничего! Главное – как эту фразу преподнести! Потом уже были «Ученик лицея», «Тушино», «Шар и крест», «Комедия о Фроле Скобееве», «Как француз Москву брал» и множество других спектаклей. В «Тушино» я играл изначально не Беспуту, а Рожинского. И мне нравилась эта роль, но Беспута мне ближе - там я могу помучить самого себя и сделать так, как, может быть, до меня ее никто и не делал никогда. Это интересно.

Анна: Наверное, тяжело запоминать такое большое количество текста, часто еще и в стихотворной форме?

Николай: Да, тяжело. Я всегда боюсь текста. Это связано еще с детством, потому что, когда была астма, меня лечили большим количеством разных таблеток, и они влияли на память. И в восемь - девять лет я не мог запомнить ни одного стихотворения. И вот оттуда пошло, что я постоянно перед сценой смотрю в текст. Мне говорят иногда, что это, наверное, от недопонимания. Но нет, я понимаю, о чем говорю, мне просто надо повторить. Все тексты я прекрасно знаю. Но у меня есть один большой недостаток: меня может переключить, как будто бы и не знал этого текста.

Меня еще спрашивают иногда, почему я по листам пою? В этом случае, я тоже могу ответить, когда вы три сотни песен напишете и еще кучу стихов, посмотрим, как вы это все будете исполнять… А у меня ведь еще и на сцене текст. Когда у меня слова перед глазами, мне уже не нужно об этом думать, я уже совсем другим занимаюсь!

Анна: В чем, на твой взгляд, преимущества театра перед книгой?

Николай: И книги, и театр самодостаточны, они от Бога. Отличие театра в том, что он передает не только взгляд писателя, но и взгляд режиссера, актера. Важно не насколько известен театр, а насколько актер умеет чувствовать. Я не считаю, что театр – это коллектив. Нет, надо знать, что коллектив делает один человек – это режиссер, а второй человек – актер. Могут быть один или несколько гениальных актеров, но их не бывает двадцать! Кто-то из актеров умеет чувствовать, а кто-то - нет. Хотя они могут неплохо выполнять свою работу, вариться в своей роли, в своем амплуа, но быть разноплановым актером мало кому дано. Есть два разных подхода: есть школа переживаний, когда у тебя все идет от внутреннего к внешему, а есть другая школа - от внешнего к внутреннему. Кто-то может быть хорошим техническим актером, и это нисколько не умаляет его таланта. Но я вижу, когда актер играет, а когда живет происходящим на сцене, готов повести за собой, готов умереть. И это мне ближе. О величии и театра, и книг я могу сказать словами Оскара Уайльда: «Всякое искусство совершенно бесполезно». Я думаю, это так: ведь само по себе оно не делает людей лучше или мудрее, только иногда обращает взор внутрь себя. Только в этом цель любого искусства.

Анна: А ты бываешь в театрах в качестве зрителя?

Николай: Бываю, но крайне редко, за компанию. Мне настолько хватает своего театра, что я об этом и не вспоминаю. Нет, я ходил с Дариной Строчковой[4] в июне в ВТУ им. Щепкина на показы. Довольно-таки интересно. Мне нравится смотреть со стороны и примеривать на себя игру. Но я скорее предпочту потратить время на прочтение книг, на размышления, на прогулки. Каждую минуту, которую я живу, я живу с мыслью о том, что этот разговор, это дерево, эта поляна, та птица в небе, все, что я вот сейчас впитываю, когда-нибудь могут вылиться в какое-нибудь стихотворение.

Анна: Большинство поэтов, мне кажется, в том числе Пушкин, Гумилев, работая над стихотворениями, исписывали ворохи черновиков. Но ты относишься к тем, у кого как у Цветаевой, Мандельштама, стихи рождаются почти мгновенно. Ты думал об этом? И там, и там, могут быть прекрасные стихи, но процесс разный. Почему так?..

Николай: Каждый пишет, как он дышит. Кто-то дышит медленно, кто-то дышит быстро. Наверное, так. В этом и все отличие. В силу характера, может быть какого-то психического состояния, бывает, конечно, что я переделываю стихи, но это большая редкость. Я вижу картину, я чувствую, что именно это слово здесь должно быть. Это как строить здание: ты не положишь блок, а рядом кирпич: они не будут соответствовать друг другу. Должно быть либо кирпичное, либо каменное здание, но все должно быть точно подогнано. Это, в принципе, ювелирная работа. Да, я пишу быстро… А у Пушкина - по 90 вариантов было одного и того же стихотворения. Здорово! Вот это трудоголик был! Я тоже трудоголик но в другом отношении. Я не люблю исправлять что-то. В процессе исполнения песен я могу, правда, что-то дополнить или поправить. Это бывает по наитию: чувство, что вот это слово здесь должно быть.

Анна: А кто из зарубежных поэтов тебе близок?

Николай: Мне нравятся стихи Оскара Уайльда, Йейтса, Боба Дилана, Джонни Кэша, Джона Леннона. Но, наверное, самым великим из американских поэтов был Джим Моррисон. Я взял у всех них какие-то разные качества за основу в своем творчестве.

Анна: Серебряный век, расцвет русской поэзии, приходится на тяжелейшие, революционные, годы. В это время голодные, измученные люди толпами собирались и слушали стихи, боготворили поэтов! Но те же люди, как писала Ирина Одоевцева в своей книге «На берегах Сены», эмигрировав, почему-то быстро теряли интерес к поэзии.   Хотелось бы услышать твое мнение, почему это так: поэзия стала «отдушиной» или есть какие-то другие причины?

Николай: Так у большинства людей, на самом деле, даже с творческими задатками, которые способны воспринимать поэзию, или искусство в любой его форме… Со временем жизнь берет свое, перевешивает. Может быть не очень хорошее сравнение: люди стоят в храме на Литургии, а потом они выходят и говорят о ценах на молоко. Также после моих выступлений: я погружаю на какое-то время в состояние нереальности. Надеюсь, что я это делаю. Люди забывают обо всем на какое-то время. Это всегда было, мне кажется, человеку свойственно такое пограничное состояние. Любая форма искусства – это некая сказка, созданная для человека. Человеку всегда надо пожить чьей-либо жизнью, чьими-то мыслями, чтобы отвлечься от своих проблем, трудностей. Наверное, так.

Каждый человек – как рельса. Рельсы никогда не пересекаются. Для людей искусства: музыкантов, поэтов, актеров - очень важна публика – это вторая рельса для них. Родные, близкие люди тоже являются друг для друга рельсами. Рельсы связывают между собой очень тонкие нити – шпалы. Но, на самом деле, рельсы объединены вагоном - Мечтой. Рельсы не пересекаются, но, когда ты смотришь вдаль, есть определенная точка, где они кажутся пересекающимися. Вы едете вместе по этой дороге мечты, и вы  никогда не доберетесь до нее, но можете двигаться в одном направлении!

Анна: Хотелось бы пожелать тебе прекраснейших стихов и закончить беседу каким-нибудь недавним твоим произведением. 

Николай:

 

Остров мертвых 

Ты разгадан по приметам,-
Нет ни смерти здесь, ни боли.
Только жизнь твоя и воля,
Обтекаемая светом.

Что ты, милый, не печалься
И не верь дурным поэтам!
С ветром в поле обвенчайся
И лети стремглав за ветром!

Ты лети стрелой, не падай,-
Вечным миром окрыленный…
Только в жизнь одну влюбленный,
Обнаженный тихой правдой...

Милый мой, на боль не сетуй
И не подводи итоги.
Смерти нет от жизни этой,
Что дана в конце дороги…

Что дано тебе вначале 
От рожденья в колыбели?-
Первый крик земной печали,
Оглушивший душу в теле...

Что дано тебе, мой милый,
То дано и всем при жизни...
Ты лети стремглав к отчизне!
Повенчай стрелу с могилой.

 


[1] Актриса МГИЭТ

[2] В. Высоцкий «Мой Гамлет»

[3] Атриса МГИЭТ С. Щеголькова

[4] Актриса МГИЭТ, выпускница ВТУ им. Щепкина

K2_LEAVE_YOUR_COMMENT

Убедитесь, что вы вводите (*) необходимую информацию, где нужно
HTML-коды запрещены

Top
We use cookies to improve our website. By continuing to use this website, you are giving consent to cookies being used. More details…